·К·Р·А·П·И·В·А·

ПОДДЕРЖАТЬFBVKПОИСК

Эмпатия во вневременности, взаимодействие на периферии

Выставка «Из прошлого в прошлое», Дом профсоюзов, Ужгород. Фото: Михаил Мельниченко

Кураторки программы резиденций для художников из США Cultural Capital Introspection Лика Волкова, Аня Комар, а также менеджерка программы Ника Юрец рассказали про свой опыт пребывания в городе на Западной Украине, взаимодействии с художественной средой Ужгорода и эмпатии. 

Первый заезд резидентов состоялся в августе этого года. По задумке Лики Волковой, одной из задач программы является проблематизация диалога разных культур посредством работы с местным контекстом приглашенных художников. 

Это интервью не пытается акцентировать на важности подобных инициатив для постсоветских городов. Разговор между интервьюеркой и кураторками скорее диагностирует восприятие города на периферии как собирательного образа: в своем замедленном ритме, близости общения, личностных и культурных границах. 

Мне вспомнилось, как Лика в интервью для местного радио сказала о безвременьи или вневременности. Я бы хотела вначале спросить, как ты рассматриваешь это ощущение в контексте Ужгорода? Что привлекло тебя организовать резиденцию именно в этом городе? 

Лика: Украина для меня интересна тем, что мне знакома, но не до конца. Это не есть отсутствие моего опыта, а скорее качество культуры, перманентная неопределенность, незаконченность создает пространство для исследования. Принято считать, что такое отсутствие определенности (программности) — причина, по которой культурные институции в Украине не создаются и не развиваются. Я, наоборот, вижу в этом возможность для исследования и развития других институциональных форм.

Есть такие  места, где что-то происходит в другом темпе, где в силу разных обстоятельств время, реальность, сознание не векторно, а многомерно. Ужгород, по моему наблюдению, одно из таких удивительных мест.

Можно не рассматривать музей/институцию как форму, обозначенную рынком, зданием, кураторским составом, бюджетом и брендингом — всем тем, что определяет западную модель институций — и не копаться в советской модели культурной коллективизации, что может быть музеем, резиденцией, в другом режиме времени, или как в Ужгороде в условиях его линейного отсутствия.

Что вы можете сказать об эмпатии в процессе взаимодействия с людьми, которых вы здесь встретили, и внутри вашего коллектива? Как чувства проявляются к людям в новом месте? Эмпатия здесь отличается от ее переживания в Нью-Йорке? 

Аня: Мне кажется, это связано с ощущением замедленного ритма. За границей понятие эмпатии более размыто. Общество, к которому мы привыкли, более индивидуалистическое. Там присутствует четкое разделение между тобой и другим. Здесь это разделение ощущается слабо. Еще, возможно, обостренное ощущение эмпатии было связано с тем, что мы так много времени проводили вместе, ведь это формат резиденции. Казалось, что все как бы разделяли какие-то чувства и больше реагировали друг на друга. На Западе более серьёзное отношение к искусству, поэтому чувства и эмоции не так задействованы, акцент больше на критической дистанции. В каком-то смысле здесь больше глубины, которая ощущается то ли от размера города, то ли от узости профессионального круга.

Во время резиденции я остановилась в буддистской общине, и там было совершенно по-другому, потому что я не находилась в рамках искусства. Там я очень много общалась с женщинами, они меня действительно потрясающе вдохновили! Это был другой род общения, но присутствовало чувство, что ты находишься в более приземленном и интуитивном состоянии, когда твои переживания необязательно важнее переживаний других — это сильно отличается от привычного нам, более транзакционного, взаимодействия с другими в Нью-Йорке. Не знаю, вопрос ли это эмпатии. Потому что эмпатия более универсальное понятие.

Лика: Первый раз я приезжала сюда на резиденцию Sorry, no rooms available на три недели. Меня никто не встретил, я самостоятельно нашла гостиницу, открыла ключом номер резиденции и единственные живые существа, с которыми я провела первые два дня, были голуби и тараканы. Я приняла это нормально, потому что знала куда еду.

Через первое знакомство с местными я сразу поняла, что здесь нужно ориентироваться по малейшему шороху окружающей среды. Ты встречаешься с человеком, который тебя совершенно не знает, ты не знаешь его, и он говорит: чтобы открыться городу, нужно потерять некую цель. И после этого все начало как-то преобразовываться. Это место показалось мне некой Зоной в «Сталкере», где ты должен найти проводника и ориентироваться по знакам. Тогда отношение к людям, которые существуют в таком режиме, меняется. Культурная и личностная граница исчезают. Вопрос личного пространства меняется — само пространство вокруг тебя становится в чем-то субъектом, личностью. Для Нью-Йорка это невозможно и не нужно, тогда как здесь эта утрата цели  (цельности) имеет свой смысл.

Это, скорее, еще мое наблюдение за тем, как ведут себя люди, которых я встретила и которые родились в Ужгороде. Например, Открытая Группа. Тут нет определенной точки, к которой ты стремишься, здесь есть ее отсутствие. Словно ситуационизм Ги Дебора, который в реальном времени происходит перед нашими глазами. Передвижение в никуда. В то же время, в этом месте важно находиться, если позволить себе отсутствие таргета, стремления к чему-то определенному.

Выставка «Из прошлого в прошлое», Дом профсоюзов, Ужгород. Фото: Петро Ряска

Аня: С одной стороны, люди в Нью-Йорке живут вместе, но вопрос пространства в целом и разделенного (общественного) пространства другой. В Нью-Йорке оно хоть как-то существует, но в Америке почти все приватизировано. Здесь есть некая щедрость, которая там безумно ценится, а здесь не воспринимается как нечто необычное и вообще как щедрость, особенно когда есть много времени. В Америке это самое ценное, потому что ни у кого нет ни пространства, ни времени. А если их нет здесь, то это оскорбление. И наверное эмпатия от этого тоже зависит.

Лика: Эмпатия также возникает по другим причинам. У меня практически нет друзей, которые не были бы в художественной среде. Здесь же нет объединяющих рыночных связей, которые на Западе стоят в приоритете. Зато здесь есть другие границы. Я вижу это как человек, который говорит на этом языке и понимает эту культуру. Например, в первый день мой знакомый  странными путями повел меня к памятнику Марксу, которого уже нет. На памятнике есть ступенька, на которой все сидят, и через дорогу живет человек, который каждый день в белом костюме адидас, ровно в 23:30 выходит с другой стороны улицы и говорит: «Слышите, не бросайте окурки». Он понимает, что никто не бросит окурки, он также понимает, что нет конфликта. Это какая-то primary человеческая эмоция — он выходит по сути сказать: «Слышишь, это было моё место 20 лет назад, я в другой ипостаси, у меня не может быть связи с тобой». Это как граница, которая проходит между поколениями. Общество на Западе построено таким образом, чтобы эти границы убирать. В Украине, как ни парадоксально, они существуют как объединяющие принципы.

Аня: При этом поразительно, что есть границы по гендеру, поколениям, географии, а личные границы очень размыты. Одним из самых интересных результатов поездки для меня была работа с собственными границами. Ты пытаешься их устанавливать, но это не считывается, потому что нет такого понятия.

Лика: В Украине внутреннее ощущение иерархий в принципе отсутствует. Я понимаю, что могу подойти к любому  человеку и, кажется, у каждого будет присутствовать чувство, что он может быть кем угодно одновременно — художником, президентом. У него/неё нет ощущения, что он/она должен занимать какую-то нишу. Это похоже на изначально американский посыл к тому, как должна быть устроена гражданская позиция. Здесь же она манифестируется совершенно иначе.

С другой стороны, здесь ни один человек не бросит окурок на землю. Здесь есть консенсус, однако он работает по другим правилам. Я считаю, что это анархический сентиментализм. Самоорганизация существует, организация — нет. Как только возникает посыл организовать что-то, он наталкивается на оппозицию. Как только каждый сам по себе со-организован, это работает.

Вы думаете, эту характеристику можно приписать всему постсоветскому пространству?

Аня: Свободолюбие? Точно нет. Я прямо чувствую это в сравнении с Россией. Там при диктатуре у людей в принципе нет ощущения, что свобода вообще возможна. Не говоря уже о материальном проявлении. Это отчасти следствие каждодневной действительности, в которой так много сложностей, что создает недоверие к чему-либо. Импульс к действию может потеряться. Это тоже меня удивило: что Ужгород — постсоветское пространство, но совсем иное и уникальное.

Ощущали ли резиденты связь с городом и его культурой, историей? На ваш взгляд, возможно ли установить рамку взаимодействия на новой локации в формате краткосрочной резиденции?

Аня: Например, один из резидентов, Ник Чекальди, очень интересовался славянской культурой, и ему очень хорошо удавалось ее понять из любопытства. Он всерьез пытался выучить алфавит и произносить слова, общаться с людьми на украинском языке. Мариша из Польши — ей во многом знаком контекст Восточной Европы. А Деймона, мне кажется, регион привлек на уровне искусства; ему было интересно местное искусство разных периодов, в то время как это очень далеко от современного искусства в Нью-Йорке. Когда мы ходили смотреть картины в коллекциях, он шел туда первым. У всех были свои зоны соприкосновения, но однозначно, они происходили.

Ник Чекалди, выставка «Из прошлого в прошлое». Дом профсоюзов, Ужгород. Фото: Михаил Мельниченко

У тебя была кураторская интенция объединить выставку в единое высказывание? Или же, наоборот, она строилась по принципу разнообразия? Расскажи об этом подробнее.

Аня: Выставка сложилась сама собой. Ярче всего здесь проявился вектор цензуры — внутренней и внешней. Не хотелось делать чего-то надуманного. Всё объединила нить современных художников из Нью-Йорка и местных художников-нонконформистов. Между нами возник разговор о cancel culture , хотя изначально мы предполагали, что выставка будет о пейзаже (было важно, чтобы выставка подходила внутреннему контексту). И потом повлияли  разговоры с местными авторами о современном арт-мире.

Лика: Я также поняла, что с самого начала программы я хотела следовать  интуитивному подходу к работе в данной реальности, а не над ней. Ты работаешь с  неким присутствием, если обозначить с точки зрения идеализма. Я очень хотела привезти Аню. Так случилось, что кроме куратора нам нужны были еще люди. Вместо того, чтобы воспринимать это негативно, я решила, что так это и должно быть. Я зашла к Ане Комар чтобы поговорить о программе, и рядом с ней случайно оказался Ник Чекальди, который совершенно неожиданно для нас знал всё о закарпатской музыке и хотел приехать. Остальные резиденты появились таким же образом.

Я продолжаю работать интуитивно, не мешая вещам случаться. В процессе создания этой выставки так и продолжалось. Я знала, что, приехав сюда, мы обойдем какие-то места для экспозиционной площадки, и нам везде откажут, кроме того места, которое должно быть. Так и получилось. Это как бы ситуационизм, диалог с реальностью или скорее не реальностью. Подобные совпадения постоянно здесь возникают, поэтому мне интересно, как ситуация формируется без нашего вмешательства.

У вас возникали трудности или недоразумения в процессе подготовки проекта?

Аня: Часть критики выставки звучала подобным образом: все и так знают этих художников, зачем нужно, чтобы кто-то извне приезжал и показывал нам то, что мы знаем. Здорово получилось, что большинство этих работ никогда еще не были показаны. Как оказывается, Елизавета Кремницкая — самая известная из трех неофициальных художников Ужгорода [рядом с Павлом Бедзиром и Ференцом Семаном ред.], но эти работы, кажется, никто так и не собирался экспонировать. Многие из работ этих художников подделываются и продаются на черном рынке.

Лика: Точно так же возникло и название выставки: из общения с художником Павлом Ковачем (старшим) в кульминации нашего диалога, который состоялся словно между двумя разными полюсами. Из прошлого в прошлое — это то, что нас объединяет; это не только о контексте выставки — это то, что мы наблюдаем как там, так и здесь.

Название «Из прошлого в прошлое» у меня сразу же вызвало ассоциацию с метафорой Вальтера Беньямина об Angelus Novus, который вглядывается в прошлое, будучи повёрнут спиной к будущему. Очевидно, что здесь тоже срабатывает этот приём. Но что это говорит нам о будущем?

Аня: Мы как раз вспоминали Беньямина и его Ангела. Мне казалось смешным, что все обычно возвращаются к Беньямину и говорят, что нам нужно оглянуться в прошлое чтобы понять будущее. Из прошлого в прошлое, это какой-то абсурдизм за гранью: что из прошлого только дальше в прошлое. Мы думали, среди прочих вещей, о некой жесткости взглядов или о страхах, которые появляются на Западе. Например, политкорректность, которая во многом реакционна. Получается тоже некий прыжок в прошлое.

Лика: Весь мировой популизм сейчас построен на условном слогане из прошлого в прошлое, потому что на этом и строится весь вектор современной политики — использование базовых шаблонов для того, чтобы вызвать реакцию. Лучший взгляд на будущее — взгляд через абсурдное «из прошлого в прошлое», ощущения неизбывности происходящего тупика.

Любопытно, есть ли будущее у внешних инициатив в этом городе? Длительная программа резиденций делает попытку расшевелить город, но в итоге мы задаемся вопросом «для кого это всё?», если местная среда остается довольно консервативной и скептичной (многие ужгородские художники также игнорируют приходящие события). Аудитория не находит контакта с тем, что происходит в заданной рамке.

Аня: Мы как раз нашли контакт между эмоциональным и интеллектуальным. Было интересно, как разговоры с местными художниками начинаются с глубокой философии, но в духе романтического ХIХ века. Сегодня редко удается оказаться в условии, когда тебе параллельно задают вопрос про взаимодействие субъекта-объекта и вопрос о том, почему у женщин нет критического мышления по сравнению с мужчинами. Как в такой ситуации ответить не резко и не прямолинейно?

Мне кажется, не нужно отчаиваться. Эмоциональная составляющая диалога, если мы вернемся к вопросу об эмпатии, сильнее благодаря своему истоку — по сравнению с тем, что происходит в перенасыщенном западном контексте, где очень сложно быть эмоционально уязвимым. Там все уже настолько транзакционно, что-либо ты это делаешь, чтобы показаться умнее, или чтобы привлечь внимание провокацией. Как сказал один мужчина на дискуссии во время открытия выставки: «Я не знаю какой вопрос лучше задать, помогите мне: что интересует лично меня или что интересует аудиторию?»

Лика: Это и была настоящая эмпатия.

Ника: Зачастую люди ждут вопроса, не говорят об этом, а в личном разговоре жалуются, что ничего не услышали и разочаровались. Так случается на многих событиях, когда в конце остается только тишина. И думаешь, что что-то не так. Но мы забываем спрашивать.

Здесь же был односторонний контакт, а не попытка услышать друг друга.

Лика: Вопрос «Зачем людям ходить на лекции? Кому это нужно?» был задан с первого интервью по радио. Этот вопрос на западе не задается последние сто лет. А между тем, несмотря на беспрецедентный рынок искусства и масштаб креативной экономики, мировые политические, культурные институции  находятся в кризисе. И если посмотреть глубже, этот вопрос как никогда актуален. Да, в Ужгороде нет традиций посещения лекций, и это интересно: ты стоишь на грани чего-то, и сам для себя пытаешься определить, нужно это людям или нет, а на самом деле нужно ли это мне?

Неизбежно человек находится в поисках чего-то происходящего, чтобы найти себе возможность интеллектуально существовать дальше. Как бы примитивно ни сложилось название программы Cultural Capital Introspection — интроспекция в этом плане происходит именно здесь. Насколько культурный капитал обоснован в стандартном виде. Насколько мы можем ожидать его развития? Насколько стандартное развитие культурного капитала, который привносится с Запада, здесь органично? Для меня интересно посмотреть, на каком уровне и как именно это можно или нужно изменить.

Аня: Но существует ответ на этот вопрос. Юрист, который вообще не из сферы искусства, узнал о выставке из Инстаграма, и задал вопрос, который вызвал самую интересную дискуссию.

Если есть спрос, значит должно быть соответствующее предложение. Нужно смотреть на это не количественно, а качественно. Даже если что-то заинтересует или вдохновит немногих людей, это может впоследствии привести к большим переменам.

Фото: Владислав Троцкий

Читать дальше